«Свобода!» — сам себе шепнул Сергей Иванович и бодро сбежал по лестнице. Такси он заказал уже на улице. Машина, к счастью, приехала быстро. Очень быстро приехала машина, чтобы увезти его в новую жизнь. Прочь, все прочь, унылый брак, постылое житье, его вечное вранье по пустякам и по-крупному. Недовольное лицо жены и равнодушное — дочери. Все плохое позади, и он, красивый, сорокадвухлетний — навстречу себе самому. Чтобы не врать, не притворятся, а жить и дышать полной грудью. Из сумки торчал кусок шарфа, Сергей Иванович дернул замок и поморщился: Ирка напихала в сумки его грязных шмоток вперемешку с чистыми рубахами. Замок заело. Сергей Иванович представил, как приезжает к Марине с кучей своего грязного барахла: носки, ношеное бельишко. Вспомнил Иркино лицо, когда она ногой двигала по полу туго набитые сумки. Сергей Иванович мяукнул стыдливо: «А остальное?» «Позже», — мрачно пообещала Ирка. В тот момент Сергей Иванович хотел одного — быстрее смотаться. Смотался. Едет в такси к любимой женщине. С приданым. «Знаете что, — тронул водителя за плечо. — Другой адрес». «Ну, другой так другой», — водитель развернул машину. «Да знаю я все, — отмахнулась мать, когда Сергей Иванович начал ей объяснять причины своего внезапного появления на ее пороге с двумя сумками барахла. — Ира звонила». «И как она?» — вежливо поинтересовался Сергей Иванович. — «А сам-то как думаешь?» Сергей Иванович притворно вздохнул. Из кухни вкусно пахло жареным мясом с картошкой. «Мой руки и за стол», — скомандовала мать. Сергей Иванович резво кинулся в ванную. Мать грустно смотрела, как он ест и просит добавки. «Совсем рехнулся на пятом десятке», — подвела итог мать, и разговор был исчерпан. Со своей одежонкой Сергей Иванович провозился до ночи. Потом обустраивался. Хотел было сказать матери, что не стоило ей так беспокоиться, у него теперь все есть: и новый дом, и полки в новом шкафу для одежды. Много чего у него есть. Новая любовь, кстати. Мать деловито командовала: «Это, — кивок в сторону большого дивана, — будет тебе здесь уютная коечка. А свою комнату я тебе не отдам». Сергей Иванович хотел позвонить Марине, сообщить ей новости, но было уже поздно, да и перед матерью неудобно — не успел заехать, как о чем-то с кем-то тайно договаривается. Опять врать, что ли? Мало того, что свалился как снег на голову со своим барахлом, теперь еще и новостью о существовании какой-то Марины огорошить. Ночью спал плохо, ворочался. Вставал, курил, пил из-под крана, что-то подъедал из холодильника. Мать, зная его ночные привычки, всегда оставляла ему на видном месте нарезанную колбасу и сыр. «Это все от нервов, Сережа». Сережа съел колбасу и сыр и под утро наконец заснул. Утром проспал, конечно, бегал по квартире и искал шмотки. Мать сидела на кухне, пила свой обязательный кофе и грустно смотрела, как он мечется по квартире, суетится, психует. Пришлось вызвать такси, но он все равно опоздал. Его начальник и бывший однокурсник махнул в угол комнаты, где громоздились коробки: «А вот тебе и подарочки». «Ирка», — ахнул Сергей Иванович. Начальник с удовольствием кивнул: «С самого утра какие-то молодцы привезли». Оперативно. В обеденный перерыв Сергей Иванович обзванивал знакомых, нет ли у кого свободного места для его коробочек. Книжки там в основном. Место нашлось у старого друга в гараже. «Только насчет книжек плохая идея, Сережа, отсыреет все. Жалко. Ты подумай». Сергей Иванович обещал подумать. После работы он перевез коробки в гараж. Потом они с другом сидели в этом гараже. Немного вспоминали прошлое, а больше выпивали за будущее. А потом старый друг Сергея Ивановича начал жалеть. Хотя Сергей Иванович утверждал, что жалеть его не за что, наоборот, ему надо завидовать. Спорили. Потом ругались. Потом мирились. До матери он добрался поздно ночью. Долго стучался, не решаясь звонить в звонок, почему-то ему казалось спьяну, что тихо стучаться — это как-то интеллигентнее. Мать смотрела телевизор и тихих его перестуков не слышала. Потом были два выходных дня, он спал до обеда, а потом ходил сонный весь день, какой-то тяжелый. Ехать к Марине не имело смысла. Ну куда он такой явится? Мать с разговорами не вязалась, хлопотала на кухне, варила борщ, запекала курицу, заводила тесто для пирожков. И скоро по всей квартире потянуло запахом ватрушек с творогом и яблочным вареньем. Не станешь же обижать мать, когда она так старается. Вот так прошла неделя, потом месяц. К Марине он так и не выбрался. Она звонила, говорила о пустяках, где была, кого видела, осторожно расспрашивала. Сергей Иванович не решался сказать, что ушел из семьи, сам говорил о какой-то сущей ерунде. Странные получались у них разговоры: вроде ушел к любимой женщине, но так до нее и не добрался. А вскоре мать уехала в санаторий, а оттуда — погостить к сестре. Звонила, написала пару обстоятельных писем. Чувствовалось, что ей там, среди родни, было хорошо и спокойно. «Я поживу здесь пока, Сережа, а ты пока реши, чего ты сам хочешь». Сережа мямлил что-то благодарственное и чуточку слезливое. Он вообще такой чувствительный стал. Чуть что — чуть ли не в слезы. Все его как-то теперь ранило. Чей-то, как ему казалось, неодобрительный взгляд, чужая неуместная шутка. И все казалось ему, что он переживает мощный жизненный кризис, а окружающие даже не догадываются, в чем там проблема.
Бывший однокурсник и начальник, узнав о его переменах в жизни, только скривился: «Ты один, что ли, такой оригинальный — на сторону потянуло? А семья-то при чем, семью-то бросать зачем?» Сергей Иванович молчал. И когда Марина звонила и расспрашивала нервно его о житье-бытье, тоже отмалчивался или говорил сущие пустяки — что читал, что по телику смотрел. Она слушала напряженно, и в этом слышалось ему ее страдание. Сергею Ивановичу от страданий Марины тоже становилось не по себе, ему жалко было ее, но и себя он жалел. И стыдно было. А врать не хотелось. Только какую тут правду скажешь? «Мне надо подумать», — наконец набрался он смелости сказать самое главное. Ну, или почти самое главное. «Ну валяй, думай», — обиделась наконец Марина и бросила трубку. Ей, конечно же, донесли, что в его жизни наметились перемены, но сам-то он помалкивал. Дочка тоже звонила, придумывала поводы и звонила, а в конце разговора, не дожидаясь от нее унизительных просьб, он сам предлагал деньги. Хороший такой папочка. Договорились так: дочка приходит раз в месяц, и Сергей Иванович ее финансирует. Ирка от него ничего не требовала. «Гордая», — с уважением думал про бывшую жену Сергей Иванович. И потихоньку откладывал какие-то некрупные купюры. Представлял: вот Ирка не выдержит, позвонит, а он раз — и всю сумму разом. Ирка не звонила. Зато позвонил старый приятель и сказал, что собрался продавать гараж и хорошо бы Сергею Ивановичу вывезти свои коробки. Сергей Иванович приуныл. Но выход нашла его мать: «На дачу все отвези, там сухо, тепло». И опять машина, опять расходы. Сергей Иванович таскал коробки туда-сюда и тяжело дышал. Спину тянуло, руки болели, ноги тряслись. Он похудел за последнее время, как-то подсох. И новая худоба его не молодила, а наоборот, весь его новый облик наводил на мысли о брошенной, какой-то непородистой и никем не любимой собаке. Зато на даче красота. «Вот бы не уезжать совсем», — подумал Сергей Иванович, когда разобрал последнюю коробку. Старые, еще детские его книжки, альбомы с марками. Подшивки журналов. Коробки с коллекцией значков. «Какая Ирка все-таки молодец, что сохранила это добро», — подумал он с уважением и слезливой благодарностью. С бывшей женой после развода они не виделись. Он пытался осторожно расспрашивать дочь, но дочь на все его расспросы отвечала неизменно: «Интересно? Сам позвони». Сергей Иванович стыдливо обещал: «Конечно, конечно». Как это — звонить человеку, интересоваться его жизнью, когда ты сам этого человека когда-то предал. Все равно что навещать в больнице кого-то, кому ты по башке дал или спину ломом проломил. Стыдно было Сергею Ивановичу. И перед Мариной стыдно. Хотя поговаривали, что у нее все как-то наладилось, вроде живет с кем-то, вроде даже замуж собралась. Новость о скором замужестве бывшей любимой женщины Сергей Иванович встретил с облегчением. Себя, конечно, он тоже жалел. Пробовал с приятелями по душам поговорить, но его жизнь, похоже, никого не интересовала. Бывший однокурсник, а ныне начальник, вообще смотрел на Сергея Ивановича как на… Как на дурака он смотрел. «Вроде и специалист ты, Серега, хороший, и все равно живешь дурак дураком».
Сергей Иванович жил скучно и как-то рывками. Вроде неделю нормально, а на выходных наваливалась тоска. И возвращаться к прошлому не хотелось, и мутить что-то на будущее казалось нелепым. Потом еще случай был. Бухгалтерша у них заболела, срочно понадобилась ее подпись, и Сергей Иванович решил проведать болящую и заодно документы подписать. Тортик купил, яблок каких-то. Явился. Бухгалтерша встретила его мрачной миной, в каком-то стремном халате. Позвала, правда, к столу, Сергей Иванович сдуру согласился. Ерзал потом на шаткой табуретке и на часы посматривал — когда уже можно бы и уйти. Пил жидкий остывший чай и думал — как бы побыстрее, побыстрее из этого скучного дома, от этой скучной женщины. Тот случай, когда из царицы в лягушонку без коробчонки. На работе женщина была красивой, загадочной, почти таинственной. А тут сидела — тусклая, немолодая. Неинтересная. В тусклой кухне за столом с облезлой клеенкой. Потом, когда она выздоровела и появилась на работе — красивая, уверенная, Сергей Иванович отводил глаза, она тоже избегала встреч. Словно застал он ее за чем-то стыдным. Увидел, подсмотрел. А ведь было время, когда он даже увлекся. Смотрел издалека, что-то там себе придумывал, сочинял. Да ладно.
А потом месяц набегал на месяц, только успевай в чистку куртки и пальто носить. Мать домой не возвращалась, как Сергей Иванович ее ни упрашивал. На даче он тоже скучал; одно дело, когда под материнское одобрение он что-то там копал, сажал — тогда почти радость. А сейчас? Приехал, посидел на крыльце с чашкой чая, и обратно. Куда? К кому? А потом дочка вышла замуж, и когда они встречали ее из роддома, жена вдруг сказала, спокойно так, как ни в чем не бывало: «Давай возвращайся, хватит, набегался уже». Сергей Иванович вспыхнул как подросток: «А можно?» И жена сказала: «Давно пора».
Текст: Наташа Левашова
